Серый особнячок без вывески, в котором размещался Дом приёмов «Инфокара», выходил на трамвайную линию глухим торцом. Справа, в бетонном заборе, находилась чёрная металлическая дверь с кнопкой звонка. Но позвонить Дженни не успела, потому что стоило ей приблизиться, как просвиристел зуммер, дверь сама собой приоткрылась и тут же захлопнулась за её спиной.

Дженни оказалась во дворе с укрытыми полиэтиленовой плёнкой клумбами и неработающим фонтаном. Слева, в центре особняка, находилась дверь красного дерева, к которой вела очищенная от снега ковровая дорожка. Дверь была гостеприимно приоткрыта.

Окна в особняке наглухо зашторены, рассеянный свет сочился из двух напольных светильников в прихожей, где журналистку встретил мальчик в строгом костюме и белых перчатках, забрал у неё куртку и исчез по ведущей в подвал лестнице. Вместо него возник другой, лет сорока, в чёрной форменной одежде со странной сине-белой эмблемой над правым нагрудным карманом — две дуги в квадратной рамке напоминали широко открытый от изумления глаз.

— Вы можете оставить здесь сумку, — любезно сказал человек, и стало понятно, что это приказ. — Пройдите, пожалуйста, в гостиную, вас ждут.

В центре столь же скудно освещённой гостиной красовался продолговатый розовый диван, вдоль стен разместились кушетки и маленькие столики с пепельницами, правый угол занимал белый рояль, рядом возвышался мраморный бюст Вольтера. За роялем сидел мужчина и, прикрыв глаза, музицировал.

Кажется, Вивальди, сообразила Дженни. Да, Вивальди. От этого ей, несмотря на царящую в особняке зловещую конспиративную атмосферу и предстоящий разговор, стало легче.

— Любите музыку, — заметил человек за роялем. — Я тоже, знаете ли. Консерваторию не кончал, но, спасибо старикам-родителям, кое-что для себя сыграть могу. Впрочем, ближе к делу.

Он вышел из-за рояля и указал Дженни место на кушетке.